• dle 10.2
  • ,
  • наши фильмы
  • Регистрация    Войти
    Авторизация

    Язычечкая вера убыхов и шапсугов

    Категория: Адыги.RU / Религия
    Язычечкая вера убыхов и шапсугов
    Домусульманские верования убыхов нам очень плохо известны. Мы знаем лишь обрывки магических запретов и действий и несколько сообщений о бытовавших в сознании народа божествах.
    Когда в походе какой-либо воин тайком от других съедал свой запас продовольствия, это считалось предзнаменованием военной неудачи. По возвращении с удачного набега, прежде чем приступить к дележу добычи, один из старых воинов громко читал импровизированную благодарственную молитву вроде следующей: «Боже великий! Благодарим тебя за дарованную нам победу и за хорошую добычу, и вперед просим твоего покровительства» и пр. Когда нужно было сообщить кому-либо, что его родственник взят в плен или погиб в походе, то не полагалось произносить слово «убит» или «пленен». Вместо этого один из воинов, приблизившись к соответствующему дому, становился на высоком месте и, вызвав кого-либо из дома, спрашивал «Вернулся ли такой-то?». Эти слова не требовали ответа, а были лишь формой сообщения о гибели или пленении [66]. У постели раненых или больных с переломами костей обычно устраивались танцы и пение [13, s. 388-389], которые своим шумом и произносимыми магическими терминами и формулами должны были отогнать злых духов, по мнению убыхов, мучивших больного. Покойников своих убыхи хоронили неглубоко в земле и на могилах накладывали камни [115, № 12, с. 346] (как и в других районах горного Кавказа). Но нам известны факты XVII в., которые говорят о наличии в свое время погребений на деревьях. Гроб с покойником помещался наверху высокого дерева, причем в гробу над лицом оставлялось отверстие для того, чтобы, как говорили жители, покойник мог видеть небо [22, с. 18]. Похороны на деревьях в начале нашей эры были широко распространены по всему Западному Кавказу.
    Помещение покойника на дереве может быть объяснено тем, что сами деревья считались священными. Культ дерева известен у многих народов Кавказа; он же существовал и у убыхов. Когда царские войска в 1839 г. высаживали десант в устье р. Шахе, то убыхи оказали упорное сопротивление не только потому, что этот десант был одним из шагов к уничтожению убыхской независимости, но еще и потому, что на месте высадки находился священный лес. Когда царские корабли прибыли к берегу, им представилась такая картина: горцы стояли на коленях перед вековечными деревьями и молились. И любопытно, что в этом молении участвовали муллы. Другое такое место со священными деревьями находилось на горе у устья р. Сочи, которое было зарисовано Дж. Беллем и воспроизводится у нас на рис. 6. У дерева, по словам Дж. Белля, были могилы, а на одном из дубов висел железный крест и различные жертвенные вещицы, разрушающиеся от времени. Судя по рисунку, к кресту прикреплены железные крючья, служившие, по всей вероятности, для подвешивания приношений (возможно, и мяса). В 1838 г., когда Дж. Белль осматривал священное место, уже никто не приносил жертв, но еще незадолго перед этим их приносили. Почитание священного места и крестов еще было значительно распространено, и, в частности, их очень чтил Али-Ахмет Аблагуо [13, s. 395, 424].
    В среде убыхов когда-то в старину существовал культ змееборца Магу, известный соседним шапсугам, а также на самом юге Закавказья, и (в форме солнечного божества) ингушам [86, с. 134]. О существовании этого культа в среде убыхов говорит легенда, которую читатель найдет ниже. Здесь же следует лишь заметить, что Магу считался предком одной из фамилий (кажется, Чизе-Могуа или, быть может, правильнее — Чизе- Маго?); кроме того, интересно, что местом пережиточного культа Магу являлось устье р. Шахе, к которому был приурочен и культ скотоводческого божества — Ахын.
    Хотя рыболовство в XIX в. и не играло в хозяйстве убыхов (да и их соседей) почти никакой роли, но культ рыболовного божества моря бесспорно существовал пережиточно. В более ранние века рыбная ловля, очевидно, занимала более видное место в хозяйстве Западного Кавказа. Черкесы верили в существование большой рыбы Кордеш (Къуэрдэш), или Кодеш (Къуэдэш), которая будто бы удерживает море в своих берегах. Кодешу молились перед отправлением на рыбную ловлю. Местами поклонения этому божеству служили отдельные мысы, которые на картах обычно назывались Кодос, Кодош, Кодес и пр. У шапсугского селения Малое Псеушхо (по-шапсугски — Псеушхуэ, т.е. «место приношения Кодешу») также, очевидно, было святилищем этого божества. Так как и некоторые убыхо-асадзуаские мысы имели то же название, мы склонны видеть в этом факте свидетельство о распространении этого культа и среди убыхов. Мы особенно обращаем внимание на свидетельство патриарха Паисия, который посетил в 1658 г. один из джикских Контози (т.е. Кодеш). Джихами в его времена могли называть специально убыхов (об этом см. ниже). Паисий нашел на мысу Кодеш высокий четырехгранный каменный столб с каменным же верхом (головой?). У этого столба находились бронзовое изображение Георгия Победоносца, а также рога животных, якоря и другие вещи. Уносить из этого священнного места нельзя было ничего, так как, по представлениям местных жителей, за это божество покарает виновного смертью [133, кн. 1, с. 12—15]. Имея в сообщении Паисия священное место на мысе Кодеш, священный каменный столб на Кодеше и в числе приношений столбу — якоря, мы можем утверждать, что перед нами бесспорно культовое место поклонения рыболовно-морскому божеству Кодешу. Кроме того, наличие каменного столба в этом месте позволяет нам сделать предположение: не является ли столб изображением рыбы или дракона? Иначе говоря — не есть ли он то же самое, что и южно-кавказские вишапы? Но это только вопрос.
    Охота имела своего покровителя Мезытха (Мэзытхьэ), имя которого расшифровывается из черкесского языка — «бог леса». Под этим названием известен покровитель охоты убыхов, черкесов и абхазов [45, т. IV,
    в. I, с. 99; 102, IV, в. I, с. 135]. По словам А. Дирра, убыхи считали покровителем охотников божество Тлепш (о нем ниже), но в то же время знали и Мезытха, которому поручено стеречь дичь и назначать по собственному выбору для охотника жертву [48, с. 495].
    Кажется, распространены были верования и обряды, связанные со скотоводством. Существовал обычай, по которому всадник, проезжая мимо стада, если он не хотел обидеть хозяев стада, должен был медленно проехать и, кроме того, произнести: «Да множится стадо» [13, s. 430]. У соседних черкесов божеством-покровителем скотоводства считали Ахына. Центральным местом культа Ахына была священная роща на границе между черкесами и убыхами, в долине р. Шахе. Бесспорно, культ этого божества был общим у черкесов и убыхов. В одном убыхском предании, записанном Ж. Дюмезилем, Ахын (Ахын) изображается могучим и ловким скотоводом, перепрыгивающим с горы на гору, опираясь на свою палку. По этому преданию, Ахын — прародитель убыхов. Фигурирующие в предании служанки Ахына — Джебжин и Гвагун (Джэбжын и Хъвагъун) [59, p. 154-161], по всей вероятности, также персонажи пантеона божеств. Мы не имеем этих имен в системе божеств черкесов и абхазов.
    Кроме того, убыхи верили в существование божества — покровителя кузнечного ремесла, которого они, по словам А. Дирра, именовали черкесским термином Тлепш (Тлъэпщ, у черкесов же собственно Тлъэп- щыжь). Его представляли убыхи хорошим кузнецом и хорошим охотником [48, с. 495].
    Туземным названием аллаха был термин (wobyo). Во времена дому- сульманские под этим могло выступать какое-либо местное божество. Характерно, как справедливо заключает акад. Н.Я. Марр, что убыхский (wobyo) легко увязать со сванским богом (wob), мегрельским названием пятницы (wobi шqа ) и даже абхазским богом-подателем дождя, богом грозы аГэ [102, с. 129].
    Все то немногое, что мы знаем о древних убыхских культах, не дает нам права выделять верования этого народа из старых религиозных воззрений соседних абхазов и черкесов. Причем названия божеств в большинстве случаев были те же, что и у черкесов.
    Но кроме старых туземных культов имелись у убыхов некоторые явно христианские наслоения. Эти христианизмы составляли лишь минимальную долю в системе верований. Дж. Белль несколько раз упоминает о крестах, которые он встретил в Убыхии. Одни из них стояли на земле (очевидно, каменные), другие подвешивались к дереву (как изображено на рис. 6 — это железные) и третьи — золотые, кажется, были носимы. Когда в 1838 г. некоторые из убыхов подняли вопрос об удалении трех крестов на Сочи (двух висевших на дереве и одного наземного), то из-за этого произошел горячий спор среди населения. Причем на стороне отстаивавших неприкосновенность крестов был и «подозреваемый в язычестве» местный ахы Али-Ахмет Аблагуо, названный в книге Ф.Ф. Тор- нау «ревностным мусульманином». Вмешательство Аблагуо спасло кресты от разрушения [13, s. 395—396, 424].
    Народное искусство убыхов было представлено, главным образом, фольклором, музыкой, танцами, джитовкой, расшиванием материи и кожи галуном, нитками и кожей. К искусству же следует отнести и красноречие. Но сведений об этих видах искусства почти не сохранилось.
    Так, из области фольклора до нас не дошло ни одной песни, хотя указания на их существование в литературе имеются [160, с. 14]. Сказки, легенды, предания записаны были от убыхов Турции уже в наше время, и мы имеем все основания предполагать, что под убыхским фольклором преподнесены А. Дирром и Ж. Дюмезилем общий фольклор черкесов, убыхов, абхазов и других горцев, живущих в современной Турции. Из старых убыхских легенд, записанных еще до выселения в Турцию в 1864 г., нам известны лишь три. Одна из них приведена в книге Дж. Белля и рассказывает о запретном кладе, который находится под стенами старинных руин на Сукукхе. Кто бы ни пытался разрывать клад, всегда не мог довести это до конца, так как выползали какие-то страшные змеи, слышались таинственные звуки, появлялись различные ужасы и пр., которые пугали роющего, и он вынужден бывал отказаться от своего предприятия [13, s. 370]. Другая легенда приведена также у Дж. Белля. Он говорит: «Мне рассказывали о морском чудовище, которое выходило из моря и было убито предком благородной фамилии Магу в Субе- ше, в награду за что на вечные времена были предоставлены торговые пошлины с этого укрепления, а также с двух последних. Существует два традиционных рассказа об этом происшествии. Согласно одному, этот Магу поволок горячего молодого быка под дуб, который (т.е. дуб) еще долго в воспоминание этого геройского поступка считался священным и пень которого недавно еще был сожжен; в то время, как это чудовище боролось с быком. Магу вскочил на него (т.е. на чудовище) и блестящей своей шашкой разрубил его на куски. Описания чудовища теперь уже не существует» [13, s. 651]. Сопоставляя этот рассказ с шапсугскими вариантами, мы имеем в «чудовище» образ дракона или змея. Третья легенда приведена в записках П. Невского. Она интересна тем, что является своеобразным убыхским вариантом сказаний о Прометее. Позволим себе привести ее в том виде, в каком ее воспринял П. Невский: «На одной горе есть провал (пещера?), ведущий в недра горы, в волшебный чертог — из золота, бирюзы и камней драгоценных; где на роскошном ложе покоится прелестная окаменелая дева; а посредине пылает костер, на котором жарится злой дух, терзаемый страстью, осужденный пророком на вечные мучения за обольщение и похищение с небес одной из его гурий. Сладострастный черт издавал по временам страшные жалобные стоны, потрясавшие скалы. В горах являлись иногда любопытные джигиты, желавшие поглядеть на спящую красавицу, взбирались на гору, подходили к кратеру и, как только осмеливались заглянуть в мрачную бездну, тотчас же обращались в камень. Когда наши жены узнали свойства этой страшной горы, то разными женскими уловками старались посылать туда своих простаков-мужей, чтобы на свободе погулять с любовниками Чего не сделает нечистая сила, называемая женщиной!» [109, № 100]. В этой легенде, по-нашему, сочеталось два мотива: красавица, которую стережет сверхъестественное существо (дракон, у нас — черт), и мотив Прометея. Из записанных А. Дирром и Ж. Дюмезилем преданий мы лишь некоторые можем отнести бесспорно к убыхским. В этот разряд попадает легенда о происхождении убыхов, которую мы приводим в главе древнейших сведений.
    Танцы, по А. Фонвиллю, сопровождались аккомпаниментом песни, исполняемой присутствующими. Такт танца поддерживался, как и везде на Кавказе, коллективным хлопаньем в ладоши. О напевах автор говорит лишь, что они «довольно монотонны» и «весьма оригинальны». Вот и все наши сведения об убыхской музыке! «Танцовщицы, — говорит А. Фонвилль, — держа в каждой руке по фуляру, с необыкновенной грацией махали платками, изгибаясь всем станом в такт напева Все достоинство танцев девушек заключалось в том, что они выказывали при этом всю прелесть их форм и необыкновенную гибкость их стройных талий» [160, с. 14].
    Кроме таких, чисто женских, существовали танцы коллективные, совместные с мужчинами. Все брались за руки и вытягивались в одну длинную линию, «затем, попрыгивая и подпевая в такт, они начинали выделывать самые эксцентричные кубреты» [160, с. 15].
    Большим почетом пользовались джигитовки [160, с. 15; 143, ч. II, с. 51], приобретшие на Кавказе характер искусства.
    Расшивание галуном, нитками, материей или кожей производилось женщинами. Это было прикладное искусство. Главным образом оно применялось к праздничной одежде и обуви мужчин и девушек [160, с. 14]. Характер орнамента нам не известен.
    Народные собрания свободных общинников вырабатывали искусных ораторов, пользовавшихся широкой популярностью. Очень характерно, что исследователи подчеркивают особенное развитие ораторских способностей у племен черноморского побережья. Для развития этих способностей почвой были народные собрания не знавших княжеской власти племен.скачать dle 11.3
    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.