• dle 10.2
  • ,
  • наши фильмы
  • Регистрация    Войти
    Авторизация

    М. Эльберд “Страшен путь на Ошхамахо”

    Категория: Адыги.RU / Литература
    М. Эльберд “Страшен путь на Ошхамахо”Первый роман молодого прозаика воссоздает историю Кабарды XVI-XVIII вв., повествует о героической борьбе адыгов за свою независимость. В книге описаны истоки дружбы между горцами и Россией, быт и обычаи кабардинского народа.

    Как ни странно, до сих пор этой замечательной
    книги не существовало в электронном виде. По-
    этому мы решили это ужасное упущение испра-
    вить. Оформление целиком сохранено с издания
    1980 года. В скобках курсивом указаны сноски,
    которые мы решили не делать отдельно, для про-
    стоты дальнейшей публикации в сети или где бы
    то ни было еще.
    Корректировка, исправление и вычитка:
    Хараев Ахмед (http://haraev.ru)
    Таов Анзор (http://adygaabaza.ru)
    Agness
    (http://forum.kbrnet.ru/profile.php?mode=viewprofile&u=556),
    которую мы так и не дождались. :)
    Приятного чтения!
    СТРАШЕН ПУТЬ НА ОШХАМАХО
    Издательство «Эльбрус», Нальчик 1980
    Предисловие Кайсына Кулиева
    Слово одобрения
    Дайте, дайте первую удачу!
    Давид Кугультинов
    Если роман в какой-нибудь из молодых литератур уже занял свое место и ут-
    вердился в ней, то обычно говорят о зрелости данной словесности. Должно
    быть, такое мнение справедливо. Если это так, то мы имеем право быть уве-
    ренными в том, что литература Кабардино-Балкарии достигла зрелости —
    наши писатели опубликовали целый ряд романов. Этот факт не может не ра-
    довать, ведь главное для нас — родная литература растет, идет к своей на-
    стоящей зрелости, чтобы, стать правдивым зеркалом истории, жизни и судь-
    бы народа, его трудного пути и мужества, его мудрости и стойкости.
    Как раз о долгом и трудном пути родного народа, полного драматизма, бедст-
    вий и надежд, написан роман «Страшен путь на Ошхамахо».
    Прямо скажем, молодой писатель отважился на трудное и сложное дело — рас-
    сказать о временах далеких, изобразить людей, живших и делавших свое дело
    несколько веков назад. В данном случае, работа писателя, как мне кажется, в
    большой степени осложняется тем, что об этом периоде мало письменных ис-
    точников. Тем более похвальна смелость автора, взявшего на себя тяжесть и
    ответственность создания монументального произведения о людях и событи-
    ях самого начала восемнадцатого столетия. К тому же на-
    до иметь в виду, что это первый роман а, хотя и не первая его книга.
    Нас могут спросить: стоило ли браться за тему о столь далеких от нас вре-
    менах. По-моему, результаты работы Эльберда дают мне право ответить
    положительно на этот вполне уместный вопрос. Короче говоря, он написал, на
    мой взгляд, хорошую, интересную, живую и нужную нам книгу, доказав свои
    творческие возможности. А это главное. Обычно говорят, что важнее всего
    современная тематика, что, мол, писатель должен писать о тех, кто живет и
    трудится с ним рядом, кого он знает хорошо, — о современниках. Это, разуме-
    ется, верно. Но также, мне думается, никто не может оспаривать права пи-
    сателей на исторические темы, тем более авторов младописьменных литера-
    тур, ибо наши народы в прошлом не имели письменности и не смогли изобра-
    зить жизнь тружеников и героев отдаленных эпох в романах, повестях, расска-
    зах. У нас остался несозданным общий портрет живших в старину людей, как
    это было сделано писателями образованных наций. Лев Толстой, к примеру,
    оставил потомкам образы князя Болконского и крестьянина Каратаева, а вот
    образы кабардинцев Кургоко и табунщика Адешема,
    балкарского крестьянина Куанча, живших давно, некому было нам оставить.
    Поэтому для писателей, народы которых в прошлом не имели письменной ли-
    тературы, особенно закономерно их обращение к истории своей родины.
    Пересказывать содержание романа, который лежит перед читателем, нет
    надобности. Я уверен еще в одном — книга будет читаться с большим интере-
    сом. Я сужу по себе. Мне кажется, что автору удалось вылепить живые образы
    наших предков, живших столетия назад, он сумел ощутить воздух того дале-
    кого от нас времени. А это уже большая художественная удача. Он, по моему
    мнению, хорошо применил слово «хабар» вместо обозначения «глава». Хабар —
    значит рассказ, известие, новость. Во всяком случае мне, читателю, такой
    прием, придающий книге особый колорит, очень нравится. Таких находок у ав-
    тора много.
    Произведение а написано с большим уважением и любовью к родной Кабардино-
    Балкарии, к ее народам, к их истории. Это, как я уже напоминал, первый роман
    молодого писателя-кабардинца, пишущего на русском языке. Эти беглые за-
    метки я пишу лишь для того, чтобы сказать слово одобрения первой крупной
    работы, поддержать первую удачу моего младшего собрата. Он потратил на
    этот серьезный труд несколько лет. И я рад сказать, что не зря. Думаю, что
    все любители художественной литературы будут также рады роману а, как и
    я — один из первых его читателей.
    Кайсын КУЛИЕВ
    Вступительное слово Созерцателя
    Легко ли было — вы скоро сможете судить об этом сами — отправ-
    ляться в полное загадок далекое прошлое? Гипотетический ваш согля-
    датай, или, скажем, созерцатель, окунулся в туманную глубь веков,
    почти свободную от письменных литературных памятников, которые
    могли бы служить верными дорожными указателями. Хватало, правда,
    устных преданий, и они очень выручали, хотя в их причудливом свете
    стародавние события преломлялись под разными углами, теряли то
    начала или концы, то причины или следствия. Ну а исторические вехи,
    по-настоящему путеводные, маячили на огромных — в целые десяти-
    летия — расстояниях друг от друга...
    Среди тех, кто рискнет пуститься в путь по страницам этой книги,
    хотелось бы видеть в основном людей терпеливых, внимательных, лю-
    бознательных, а главное — молодых. И молодых не только по годам, но
    прежде всего — по юношеской восприимчивости ума и отзывчивости
    сердца. Им понадобится терпение, ибо впереди — не совсем прямая и
    гладкая дорога; пригодится внимательность: кое-какие места наверня-
    ка окажутся скользкими и запутанными; любознательность также не
    будет лишней, потому что в пути нет-нет да и обнаружатся всякие за-
    мысловатые сведения, интересные сами по себе, но из которых нельзя
    извлечь какой-либо видимой пользы для повседневной жизни. Да и
    зачем, скажем, современному деловому человеку знать, что щипцы для
    извлечения наконечников стрел из тела назывались у кабардинцев
    «штапха», а на полях у них с древних времен возделывалась полба, или
    о том, что охотник, случайно встретивший женщину, даже совсем не
    знакомую, отделял ей лучшую половину своей добычи, а заподозрен-
    ного в колдовстве заставляли съедать жареную собачью печенку? В са-
    мом деле, зачем? Недаром ведь говорится: слепому луна не светит, у
    бездетной ребенок не плачет...
    Хорошо, когда светит — пусть и не очень ярко — луч надежды. И
    хорошо даже, когда беспокоит судьба увидевшего свет детища. Вот ес-
    ли бы оно было принято всеми так... Ого! Тут явно послышался чей-то
    ехидный смешок и прозвучали полные неприкрытой иронии слова:
    «Ишь какой хитрый! Доброжелательного и всепонимающего отноше-
    ния ему захотелось! А какому рассказчику не хочется иметь дело с ум-
    ными и добрыми собеседниками?» Что ж, замечание правильное. И
    спорить тут нечего. Но разве не кажется любому рассказчику, что вот
    его-то случай совсем особенный, ни на какой другой не похожий?
    Те наши предки, которые жили несколько веков назад, не вели
    летописей, не составляли исторических хроник, книг не писали. Они
    вообще не очень-то сильны были в грамоте, больше того — не имели
    письменности. Да, впрочем, и некогда и не у кого было им учиться: все
    время приходилось воевать, отбиваться от нападений с двух, а то и с
    трех сторон. Если же выдавалась свободная минутка, то адыгские кня-
    зья хватались опять-таки не за книги, а за оружие и усердно колотили и
    по-соседски грабили один другого, другой — третьего. И каким только
    непостижимым образом в этом «рассеянном воинском стане» успевали
    рождаться и вырастать дети?!
    Всякие картины открывались жадно ищущему взору соглядатая,
    странствующего по гулким столетиям. И там, где узоры были неясны
    или размывалась между ними связь, подобно мягкому проселку в ве-
    сенние ливни, приходилось пошире раскрывать глаза, повнимательнее
    настораживать уши и изо всех сил подстегивать норовистую кобылу
    воображения. Посему ваш специальный гипотетический созерцатель и
    не сможет, по примеру пророка Магомета, с гордой уверенностью зая-
    вить: «Вот книга, которая не возбуждает никаких сомнений...» (Коран.
    Сура 2, аят 1). Но этого мало: у созерцателя хватило совести слегка ви-
    доизменять те подлинные события, что и в самом деле не вызывали
    сомнений. То он двух известных крымских сераскиров объединит в од-
    ного, то какое-то достоверное происшествие немножко передвинет во
    времени и пространстве, то в имени исторической личности какую-
    нибудь букву изменит!
    В этих грехах следует честно сознаться. Зато в качестве оправда-
    ния может служить искреннее стремление показать правдоподобную
    картину жизни кабардинцев в описываемые времена, дать представ-
    ление об их заботах и мечтах, их взаимоотношениях и взглядах на мир
    божий.
    ЧАСТЬ ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ
    ХАБАР ПЕРВЫЙ,
    напоминающий о том,
    что пути сокращаются хожденьем,
    а долги — погашеньем
    Пасмурным весенним утром 896 года Хиджры (бегство (араб.). В данном
    случае — вынужденное «путешествие» пророка Магомета из Мекки в Медину в
    622 году н. э. Эта дата считается годом основания ислама, годом, от которого
    полется мусульманское летоисчисление), или 1518 года от рождества Ауса Герги
    (иногда — Ауш Гер — так кабардинцы называли Иисуса «Греческого», то есть
    Христа), два всадника на усталых конях приближались к северо-западным пре-
    делам Кабарды. Ехавший впереди худощавый сорокалетний мужчина с бледным
    лицом, окаймленным короткой, но густой черной бородой, остановил своего гне-
    дого на крутом берегу шумного и быстрого Балка (река Малка). Второй всадник,
    огромного роста детина, безбородый, но зато с длинными пышными усами, сви-
    сающими ниже подбородка, свернул влево, проскакал сотню шагов по течению
    реки и быстро вернулся обратно:
    — Брод недалеко.
    А бородатый человек задумчиво смотрел вдаль, на противоположный берег.
    Если бы кто-нибудь мог (или осмелился) взглянуть сейчас в его большие светло-
    голубые глаза, то увидел бы в них постыдное для сурового витязя выражение тос-
    ки и боля, причудливо смешанное с чувством почти детского восторга.
    Сквозь полупрозрачную пелену легкого тумана можно было различить на другом,
    более пологом, берегу неширокую полосу пастбищного плоскогорья, местами по-
    росшего мелкими деревьями и кустарником, табун лошадей, тусклый огонек кост-
    ра и темную фигурку человека.
    * * *
    Табунщик Ханух, пасший коней князя Шогенуко, заметил незнакомых
    'всадников, как только они появились на том берегу. Он понял, что это чужие лю-
    ди, так как один из них, слуга или оруженосец, искал брод. Неизвестные при-
    шельцы его тоже видели — в этом Ханух не сомневался. Сейчас он был в раздумье:
    то ли скакать к князю (село было близко — на южной покатости плоскогорья), то
    ли остаться и встретить гостей, как подобает кабардинскому мужчине?
    Ханух решил остаться.
    В нескольких шагах от костра, возле плотной семейки кизиловых деревьев,
    табунщик имел некое подобие шалаша — навес, крытый соломой и поддерживае-
    мый с наветренной стороны плетеной стенкой, а с подветренной — двумя угловы-
    ми столбиками. Ханух достал из-под навеса закопченный котелок и поставил его
    на огонь, предварительно наполнив водой из родника. Потом, запустив руку под
    солому, служившую ему постелью, он вынул заржавленный наконечник копья и
    насадил его на длинную ясеневую палку. Все-таки осторожность не мешает! Те-
    перь можно было сесть у огня, положить у своих ног копье и следить за прибли-
    жающимися всадниками, которые уже спустились по извилистой узкой тропе к
    воде и начали переправляться через самую широкую и мелкую часть реки. Но и в
    этой части вода доходила лошадям до брюха, и быстрое течение слегка сносило
    животных. Но вот' кони выбрались на берег и стали быстро подниматься по тра-
    вянистому склону. Ханух с беспокойством смотрел на незнакомых гостей и маши-
    нально сжимал рукоятку кинжала, оправленного в простые деревянные ножны,
    обшитые грубой кожей.
    Первый всадник был одет более чем странно. На плечах, правда, обычная
    косматая бурка, зато на голове — зеленый тюрбан. На ногах — эта удивительная
    обувка из коричневой кожи с белыми отворотами и толстыми подошвами. Такая,
    говорят, бывает только у франгов или румов (итальянцы), да еще носят ее урус-
    пши, русские князья. На втором всаднике, одетом попроще, была обычная мехо-
    вая шапка из черной овчины, серая черкеска грубого сукна и гоншарыки — ловко
    скроенные по ноге высокие сыромятные чевяки, завязанные у щиколоток тонки-
    ми ремешками. От щиколоток и до колен ноги были закрыты войлочными наго-
    ленниками. Словом, спутник важного путешественника оказался одетым пример-
    но так же, как и Ханух, только у табунщика — сплошное рванье да нет на черкеске
    этих новомодных газырей, которыми щеголяет в последнее время адыгская знать.
    Здоровенный усатый верзила (от одного его вида тряслись поджилки) спе-
    шился первым и, подбежав к своему господину, принял у него поводья и придер-
    жал стремя. Ханух сделал шаг навстречу гостям. Слегка поклонившись, он плав-
    ным неторопливым жестом указал на свой костер, а затем взял поводья обеих ло-
    шадей в свои руки и отвел их к небольшой коновязи, где лежало несколько охапок
    свежескошенной травы.
    Когда таинственный гость скинул бурку и сел у огня, табунщик тихонько
    охнул от изумления. Стройный стан незнакомца облегала не черкеска, а богатый
    халат, немного похожий на те, что носят надменные крымские паши, но отли-
    чающийся искусным серебряным шитьем и более изящным покроем. По синему
    атласному фону были рассыпаны сверкающие звезды, круги, треугольники и дру-
    гие, видно, столь же магические символы. Редкостное одеяние дополнялось дра-
    гоценным оружием — гость был обвешан им с головы до ног. На широком кожа-
    ном поясе со стальными бляшками висела короткая изогнутая сабля в ножнах, от-
    деланных серебряной филигранью и золотыми насечками. Рукоятка сабли была
    сделана из слоновой кости и инкрустирована мелкими цветными камешками.
    Еще висел на поясе рог с узорчатой серебряной крышкой и великолепный кабар-
    динский кинжал, сработанный руками искусного мастера.
    Оруженосец снял со своего коня и подтащил к костру большой дорожный
    хурджин, два тяжелых боевых лука со снятыми тетивами и какой-то длинный,
    ступней шесть, предмет, упрятанный в войлочный чехол.
    Ханух, изо всех сил стараясь не обнаружить своего любопытства, суетился у
    костра. Он всыпал в котел пару горстей пшена, подбросил в огонь сухого хвороста,
    а затем, достав две деревянные чаши, наполнил их кислым молоком из бурдюка,
    который висел на сучковатом столбике, подпиравшем один из углов навеса.
    Гость молча принял из рук табунщика чашу и медленно отпил несколько
    глотков. Оруженосец, стоявший у костра, последовал примеру своего хозяина.
    — Садись, друг мой Тузар. Теперь, когда мы прибыли на родину наших
    предков, никогда не жди от меня приглашения садиться.
    Ханух расширенными глазами глядел на гостей. До сих пор ими не было
    сказано ни единого слова, и крестьянин, решивший, что пришельцы не владеют
    языком адыгов, чуть не вздрогнул, услышав кабардинскую речь из уст так не-
    обычно одетого, вероятно, очень знатного человека. Речь эта была несколько вы-
    сокопарной, как в песнях гегуако, отдельные слова звучали непривычно для слуха,
    но отчетливо и красиво.
    Оруженосец осторожно присел на камень у огня, а его хозяин, как бы при-
    открывая перед любопытным крестьянином завесу загадочной тайны, спокойно
    продолжал говорить:
    — Тузар, твоя сабля опускалась на головы врагов не реже, чем моя, твои
    стрелы попадали в цель, пожалуй, получше, чем пущенные моей рукой. И не слуга
    ты мне, а верный боевой соратник.
    Оруженосец при этих словах застенчиво потупил взор.
    Табунщик, нагнувшись над костром и помешав деревянной лопаточкой
    превшее в котле пшено, слушал гостя с таким неподдельным интересом, что суро-
    вый воин пожелал ответить хотя бы на два-три из тех сотен немых вопросов, кото-
    рые читались на лице Хануха. Он знал, что как бы ни распирало кабардинца му-
    чительное любопытство, он сам ни о чем не спросит. Ведь это верх неприличия —
    приставать к гостю с распросами. В свою очередь чужеземному пришельцу тоже
    хотелось многое узнать от первого местного жителя, встреченного им в Большой
    Кабарде. Однако его высокое достоинство не позволяло ему выказывать живой
    интерес к человеку неблагородного происхождения и к тем сведениям, которые
    тот мог бы сообщить. Поэтому пришлось действовать обходным маневром. Важ-
    ный гость посмотрел на своего оруженосца и чуть заметно кивнул ему. Тузар по-
    нял без слов.
    — Хорошие травы растут на этом пастбище, — сказал он, обращаясь к та-
    бунщику. — Наверное, для добрых коней здесь настоящее раздолье.
    Ханух тоже был смышленым человеком. Он сразу догадался, что в этом
    разрешении говорить, которое исходит от знатного господина, кроются совер-
    шенно недвусмысленные вопросы.
    Крестьянин откашлялся и начал хрипловатым голосом:
    — Да, у моего князя Шогенуко много хороших пастбищ. Коней тоже много,
    а раньше было еще больше. Так много, что даже на этой палке не хватило бы мес-
    та для зарубок. — Ханух показал на свое копье. — Недавно Шогенуко был в дале-
    ком набеге, а в это время какой-то князь налетел ночью на его владения и угнал
    большой табун кобылиц с жеребятами-однолетками. Нам, табунщикам, досталось
    от хозяина, хотя он сам понимал, что мы не виноваты. Ну, мне еще не так. Ведь я
    пшикеу — вольноотпущенный княжеский крестьянин. Только вот через каждые
    два дня на третий должен я присматривать за шогенуковскими конями. Ханух ме-
    ня зовут. Извините за скудное угощение, за позор моего жалкого огня. Кроме
    пшена, сыра да кислого молока сейчас у меня нет ничего...
    Услышав последние слова, важный пришелец многозначительно хмыкнул.
    — Настоящий воин не думает о таких пустяках, добрый Ханух, — улыбнулся
    Тузар. — Гости твоего огня не какие-нибудь турки, любящие услаждать свои утро-
    бы жирной и обильной пищей. Мой господин, которого ты можешь называть вы-
    сокодостойным Мысроко, обладая силой нарта, воздержан в еде, как хрупкая де-
    вушка.
    Мысроко сделал нетерпеливый жест рукой, хотя по лицу его было видно,
    что грубая лесть Тузара нисколько его не обижает.
    Ханух всем своим видом выражал радостное потрясение:
    До сих пор только по народным преданиям знал я о прославленных адыгах
    далекого Мысыра! (Египет, а Мысроко — значит сын Египта) Великий Тхашхо!
    Ты дал моим глазам увидеть живого...
    — Подожди, пшикеу! — перебил табунщика именитый гость. — Твой Тхаш-
    хо, который считается главным среди здешних адыгских идолов, тут совершенно
    ни при чем. Ибо все сущее на земле покоряется или должно со временем поко-
    риться единственно истинному аллаху и пророку его Магомету.
    Ханух испуганно моргал глазами: хотелось и согласиться, и в то же время
    страшновато было так вот сразу покинуть привычных богов.
    А Тузар добавил для пущей убедительности:
    — Ты слушай, парень, что говорит тебе высокодостойный, сделавший хадж
    в Мекку и познавший мудрость Священной книги, о чем свидетельствует зеленый
    тюрбан на его просветленной голове! — низкий рокочущий бас Тузяра оконча-
    тельно обил с толку бедного крестьянина.
    — Конечно, — пробормотал он. — Мы темные люди... Мы такой чести не за-
    служили... И, конечно, аллах и Магомет, и еще Аус Герга — хорошие боги...
    — Остановись, простодушный! — строго и твердо сказал Мысроко. — А то ты
    еще не такого наговоришь. Тебе ясно объясняли: бог только один — могуществен-
    ный и всевидящий аллах. Магомет — это пророк. А вот Аус Герга — другое дело.
    Правильно его называть Исса. В Коране о нем тоже чего-то понаписано. Только я
    не все запомнил. С юности я больше привык запоминать лица врагов, а не тексты
    китабов (книга религиозного содержания), где мудрых священных слов в тысячу
    раз больше, чем звезд на небе. Да и пальцы мои больше привыкли сжимать древ-
    ко копья или рукоять сабли, чем перелистывать страницы.
    Ханух обрадовался случаю перевести разговор на другую тему:
    — Вот и мой хозяин такой же: очень он любит поработать боевым топором
    или длинной пикой. Его селище тут, рядом, на расстоянии двух полетов стрелы.
    Он убьет меня, если высокочтимый Мысроко к нему не заедет.
    — Заедем, — благосклонно ответил Мысроко. — Наши кони уже отдохнули,
    и мы тронемся в путь, как только ты их напоишь. Мы бы тебя не тревожили, доб-
    рый человек, но ведь неудобно въезжать во двор князя на взмыленных лошадях,
    как будто спасаясь от погони...
    Пока мужчины сидели у костра, туман рассеялся, а небо постепенно очи-
    стилось от серых неприветливых облаков. Мысроко и Тузар впервые увидели
    Главный Кавказский хребет во всем его великолепии. С востока на запад, на-
    сколько хватал глаз, протянулась острозубая горная стена. Солнце еще не взошло,
    и лишь отдельные вершины, покрытые вечным снегом, были окрашены в нежные
    розовато-желтые тона. Но вот край солнечного диска приподнялся над восточной
    оконечностью горной цепи, и множество причудливо изломанных граней беско-
    нечной утесисто-снежной гряды мгновенно вспыхнули ярко-золотистым пере-
    ливчатым сиянием. Теневые склоны из тускло-серых стали вдруг чисто-голубыми,
    беспорядочные скальные нагромождения, незаметенные онегом, сменили черную
    окраску на оранжево-коричневую. А совсем рядом, наполовину возвышаясь над
    хребтом, словно полководец, вышедший из общего строя, уверенно и гордо возно-
    сил к небу обе свои вершины исполин Ошхамахо (Эльбрус) — Гора Счастья, как
    издавна называли его кабардинцы. С этой части пастбищного нагорья он виден
    весь — от гранитного цоколя до сверкающих ослепительным блеском, округлых,
    как девичьи груди, вершин. Казалось, Ошхамахо специально сбросил сегодня
    плотную облачную бурку, в которую кутался всю последнюю неделю, чтобы пора-
    зить своей величественной красотой двух суровых воинов, вернувшихся с далекой
    чужбины.
    Мысроко смотрел немигающими глазами на огромную гору, а губы его еле
    слышно шептали:
    — Так вот ты какой, Ошхамахо... Нет, ни одна из старинных адыгских ле-
    генд, привезенных в Мысыр моими предками еще два или три века назад, не
    смогла тебя приукрасить... А какие горы и пастбищные склоны, какие чистые и
    щедрые реки, какие богатые леса... Даже эдем я представлял себе более скром-
    ным, да простит мне аллах мое невольное кощунство!
    Тузар стоял чуть позади хозяина и шумно вздыхал.
    Ханух напоил коней, приторочил к тузаровскому седлу хурджин, оба лука и
    длинный чехол с чем-то тяжелым внутри.
    Тузар накинул на плечи высокодостойного бурку, и тот легко, почти не ка-
    саясь стремени, вскочил на коня.
    — А ты заслуживаешь благодарности, — сказал Мысроко табунщику. — И,
    возможно, я еще буду иметь случай вознаградить тебя.
    — За что? — удивился крестьянин.
    — Хотя бы за то, что тебя зовут Ханух, — усмехнулся именитый всадник и
    пришпорил коня.
    Тузар последовал за своим господином.
    * * *
    Княжеский хабль (часть села или квартал, иногда отдельное село, при-
    надлежащее одной фамилии), состоящий из полутора десятков строений, распо-
    лагался по склону невысокого холма. Ниже, на берегу узенькой речушки, впа-
    дающей, очевидно, в Балк, лепились лачуги крестьян. Это были весьма невзрач-
    ные строения, вернее даже нестроения, а плетения из тонких ореховых жердей,
    обмазанных глиной. Над каждой лачугой возвышалась круглая, сужающаяся
    кверху (тоже плетеная и обмазанная глиной) очажная труба. Эти малороскошные
    жилища были покрыты грубой соломой. Впрочем, и княжеские «особняки» в те
    времена не слишком сильно отличались от крестьянских. Строительный материал
    и «архитектура» шогенуковского дома — почти такие же, как у любого пшикеу.
    Только размерами хоромы князя раза в три побольше, да стены двойной толщи-
    ны. Правда, крыша дома поражает своей красотой и «богатством» — она сделана
    из длинных стеблей камыша, привезенных с берегов озера Тамбукан. Над крышей
    не одна труба, а целых три. Причем та, которая возвышалась над гостевой комна-
    той, была сложена из камня.
    Остальные строения усадьбы — дома для приближенных всех степеней
    знатности, для простых воинов и для унаутов, т. е. холопов, или попросту рабов,
    стояли чуть поодаль и ниже по склону. Еще ниже — обширный хозяйственный
    двор с конюшней, коровником, крытым загоном для овец и коз, кладовыми для
    хранения зерна; и других продуктов.
    Когда Мысроко с Тузаром по узкой раскисшей дороге, где копыта коней
    полностью утопали в грязи, подъехали к плетневой ограде усадьбы, князь оказал-
    ся-во дворе. По всему было видно, что он собирался на охоту. Несколько дюжих
    парней под придирчивыми-взглядами трех уорков седлали лошадей, таскали сна-
    ряжение, оттачивали наконечники копий. Сам высокородный пши сгибал в это
    время тугое древко лука, собираясь накинуть на его верхний конец петельку тети-
    вы.
    Мысроко уверенно въехал во двор и остановился, выжидательно погляды-
    вая на князя, которого нетрудно было узнать и по одежде, и по властно-сердитому
    выражению красивого молодого лица. Князь обернулся, отбросил лук в сторону, и
    огонек любопытства, мелькнувший на какое-то мгновение в его глазах, бесследно
    исчез: теперь его лицо выражало несколько сдержанное, но искреннее чувство
    доброжелательства.
    — Эй, Биберд! крикнул он одному из уорков (видимо, старшему по положе-
    нию). — У меня гости.
    Коренастый, мощного сложения мужчина, вполне под стать Тузару, с неук-
    люжей поспешностью принял поводья у Мысроко. Кто-то из челяди рангом по-
    ниже позаботился о Тузаре.
    Князю одного взгляда было достаточно, чтобы определить знатность гостя,
    достоинство которого, как он решил, наверняка не ниже главы шогенуковского
    рода.
    — С благополучным прибытием, уважаемые путники. Князь Жамбот Шоге-
    нуко просит пройти в его дом, где в очаге будут гореть для вас самые жаркие дро-
    ва. — Он обернулся к слугам:
    — Эй, люди! Несите поклажу гостей в дом. О лошадях не забудьте. Наших
    тоже расседлывайте. Охоты сегодня не будет. Биберд... Где он? А, ну мой добрый
    друг и сам свое дело знает...
    Два небольших окошка по краям высокой дубовой двери, украшенной гру-
    бой резьбой, пропускали мало света, но все-таки позволяли разглядеть убранство
    комнаты. К стене напротив двери примыкали низкие деревянные нары, застлан-
    ные кусками белой кошмы. Над нарами висел, закрывая почти всю стену, войлоч-
    ный ковер с красными и зелеными узорами из той же валяной шерсти. На ковре
    красовалось несколько довольно простых сабель и кинжалов, одна алебарда и па-
    ра охотничьих рогов. Вдоль правой боковой стены стояла длинная дубовая скамья
    и рядом с ней — несколько трехногих столиков. На равных расстояниях от центра
    комнаты и от стен были врыты в хорошо утрамбованный земляной пол два тол-
    стых столба из цельных стволов вековых чинар. Они поддерживали потолочную
    балку, несущую на себе основную тяжесть поперечных сосновых стволов, аккурат-
    но обструганных и плотно подогнанных друг к другу. Опорные столбы служили
    еще вешалками для бурок, плетей, конской сбруи и уздечек. В середине левой сте-
    ны располагался большой очаг, который отличался от самого заурядного, какой
    можно увидеть в любой крестьянской хижине, только размерами. Часть пола в
    княжеской гостевой комнате (у кабардинцев она называлась хачеш) была застла-
    на ардженами — циновками, плетенными из камыша.
    Мысроко повидал на своем веку множество великолепных восточных двор-
    цов, жил годами в мраморных покоях, убранных со сказочной роскошью, и «гос-
    тевой зал» князя Шогенуко показался ему жалкой полутемной конурой. Однако
    он отметил про себя, что в доме безукоризненно чисто и даже по-своему уютно.
    Князь скромно посетовал на бедность «этого несчастного жилища», хотя по вы-
    ражению его лица можно было догадаться, что Шогенуко вполне доволен своим
    хачешем и бедным его отнюдь не считает.
    «Значит, у других князей еще хуже, — подумал Мысроко. — Вероятно, и в
    самом деле эти пши не думают ни о чем, кроме хорошей охоты и воинской сла-
    вы...»
    Жамбот сам снял бурку с плеч необычного гостя и чуть не уронил ее на пол,
    увидев диковинный халат. «Неужели турок? — подумал князь. — Нет, не бывает у
    турка лица истинного адыга (общее наименование кабардинцев, черкесов и ады-
    гейцев, по существу одного и того же народа, имеющего лишь диалектные раз-
    личия в языке), осанки горца да глаз, как осеннее небо перед восходом солнца. У
    наших людей встречаются глаза серого или голубого цвета, хотя не чаще, чем ры-
    жие или русые волосы, а вот у турок или татар я таких глаз не встречал ни разу».
    Саблю Мысроко снял сам и оставил ее в том углу, где уже было сложено ос-
    тальное его снаряжение.
    Хозяин усадил гостя на скамье, поближе к очагу, сам устроился рядом. За-
    шел Биберд и остановился возле Тузара, стоявшего пока у стены.
    — Садитесь, друзья! — впервые разверз уста Мысроко. — Если воин не сидит
    в седле, он сидит у походного костра, а если не у костра, то за столом.
    — Да, да! Садитесь, — подхватил Жамбот Шогенуко. — Так говорить о муже-
    ственных воинах может только воин, который еще более мужествен.
    Биберд и Тузар поклонились и молча сели на другом конце скамьи, давая
    понять своим сюзеренам, что не желают мешать их беседе.
    Мысроко решил не томить гостеприимного хозяина и сразу назвал ему свое
    полное имя. И не только имя, но и маршрут своего долгого и опасного путешест-
    вия.
    — Князь! Ты видишь перед собой человека, прибывшего из далекого Егип-
    та, в котором уже много лун хозяйничают янычары султана Селима. Скажу боль-
    ше: меня зовут Мысроко — это мое собственное имя. А имя родовое — такое же,
    как у моего родного дяди мелика (в те времена так назывались египетские мо-
    нархи) Туманбея. Здесь, на этой земле, где когда-то наши с тобой предки ездили
    друг к другу в гости, я буду зваться Тамби. Так оно звучит больше по-кабардински
    и не будет настораживать слуха любопытных заморских соглядатаев.
    — Рад приветствовать в своем недостойном доме столь высокого гостя. —
    Жамбот слегка побледнел от волнения. — Мысроко Тамби... Кто бы мог подумать!
    До нас доходили слухи о падении славной адыгской династии. И что Туманбея...
    не знаю, правда ли это…
    — Правда! — резким тоном перебил Мысроко. — Султан Селим подверг его
    мучительной и позорной казни. Аллах не удостоил дядю почетной смерти в бою,
    как за два года до этого помог снискать посмертную славу предшественнику Ту-
    манбея мелику Каншао аль-Гури. Хвала аллаху, что хоть мой отец не дожил до
    столь горестных и позорных дней. Семьи у меня в Каире не было. Я только соби-
    рался ею обзавестись. Оставаться в Египте после войны, конечно, не мог. Лишь
    случайно избежав гибели, я решил искать новое поле славы на древней кавказ-
    ской родине.
    — Наверное, халат и тюрбан мусульманского священнослужителя помогли
    высокодостойному Тамби в его путешествии, — сказал Шогенуко, не решаясь за-
    давать прямые вопросы.
    — Ты прав, — улыбнулся Мысроко. — Но я уверен, что и ты никогда не об-
    лачишься в одежду, которая не принадлежит тебе по праву. Настоящий воин не
    пойдет на такую низость даже ради спасения своей жизни. Почетный сан хаджи, а
    вместе с ним и этот наряд я заслужил ,во время паломничества в священную Мек-
    ку. Но здесь, в Кабарде, ты, князь, будешь чаще меня видеть в черкеске и боевом
    шлеме. Ибо мне кажется, что из адыгского воина так же трудно сделать муллу, как
    из турецкого муллы сделать воина.
    Шогенуко от души рассмеялся:
    — Твои речи, высокодостойный гость наш, соответствуют твоему благород-
    ному званию. Ведь ты по праву должен у нас называться старшим князем.
    — Ну, я пока подожду заявлять о своих правах, кроме права твоею гостя. —
    Мысроко встал, увидев вошедшую в комнату красивую^молодую женщину в
    длинном, до пят, белом шелксфом платье, расшитом золотыми и красными галу-
    нами.
    Серебряный чеканный пояс туго стягивал ее тонкую талию. На голове была
    круглая, конической формы, .шапочка из белой кожи, украшенная разноцветным
    бисером. Темные, как спелые ягоды терна, глаза, над которыми взметнулись
    стремительные черные крылья бровей, смотрели внимательно и спокойно. Пол-
    ные алые губы чуть тронуты вежливой улыбкой. Женщина держала в руках
    овальный медный поднос с пузатым глиняным коашином (кувшин, каб.) и не-
    сколькими резными деревянными чашами.
    — Гуаша (княгиня, покровительница, каб.) моего огня, — представил он
    жену.
    — Пусть день приезда наших гостей окажется для них счастливым, — сказа-
    ла, поклонившись, княгиня и, поставив поднос на столик, разлила по чашам пе-
    нистый золотистый напиток.
    — День, в который нас приветствует такая хозяйка, не может оказаться не-
    счастливым, — серьезным тоном ответил Мысроко, принимая чашу из рук жен-
    щины.
    — Хозяйка постарается, чтобы высокодостойному князю Тамби, сыну бла-
    городнейшего черкесского рода из Мысыра, понравилось в нашем доме, — тихо
    сказал Шогенуко, представляя гостя супруге таким вот несколько витиеватым
    способом.
    При этих словах княгиня удивленно и радостно вскинула брови, широко
    улыбнулась, обнажив ряд ровных ослепительно белых зубов, и, еще раз покло-
    нившись, неторопливо, с изящным достоинством удалилась из хачеша.
    А в это время два крепких безусых паренька подвесили к очажной цепи ко-
    тел с водой и бросили в него разрубленную на части тушу барана. Потом один из
    парней встал у двери, застыв, как стражник на посту, а другой отгреб в сторону от
    костра кучу углей от сгоревших дров, нанизал целый бараний бок на ореховую ро-
    гатину, очищенную от коры, и стал поджаривать жирные аппетитные ребра.
    — А напиток хмельной, — сказал Мысроко, утерев усы. — Здесь, наверное,
    сок из...
    — Нет, не из винограда, — успокоил гостя Жамбот. — Мы знаем, что после-
    дователи ислама не пьют вино. Кроме проса и меда здесь ничего нет. Это...
    — Вспомнил, — перебил Мысроко. — Это махсыма. Слышал о ней от наших
    дедов, но в Египте мы не пили ничего, кроме щербета.
    Биберд встал, наполнил опустевшие чаши и вернулся к своему столику, где
    они с Тузаром тоже отдавали должное крепкой, щекочущей носы махсыме.
    — Боюсь, что я плохой мусульманин, — усмехнулся Мысроко. — Принимая
    от твоей хозяйки чашу, я готов был выпить что угодно, пусть даже вино. И еще:
    мне никогда не нравился обычай, по которому женщины и странах ислама, за-
    крывают свои лица густыми сетками из конского волоса. Наверное, аллах накажет
    меня за то, что я не чувствую в себе нетерпимости к другим религиям. Вот и к тебе,
    князь, я ехал без колебаний, хотя заранее знал твое имя. Ведь оно означает «сын
    шогена», а шоген — это кабардинский священник христианской веры. Не так ли?
    — Это так, — кивнул Жамбот. — Видимо, кто-то из моих предков был учени-
    ком греческих миссионеров, которым турки и крымские ханы вот уже скоро сто
    лет, как перекрыли пути в наши края. А теперь шогены нас упрекают за охладев-
    ший интерес к религии Ауса Герги, мусульмане называют нечестивцами, а бедный
    люд, не зная, к какому берегу прибиться, на всякий случай не забывает своих ста-
    рых богов...
    — Языческих, — уточнил Мысроко. Жамбот промолчал.
    Парень, стоявший у дверей, начал принимать у кого-то за порогом и вно-
    сить в гостевую комнату кружочки, белого сыра, пучки дикого чеснока, лепешки,
    мед иг сметану в маленьких плоских чашах и другую нехитрую снедь. А его това-
    рищ, поджарив бараний бок, подал на столы груды румяных ребрышек, с которых
    еще капал горячий жир.
    Мысроко Тамби ел очень мало. Он лишь испробовал по кусочку от каждого
    блюда, а потом попросил воды и пил ее маленькими глотками, то и дело отстав-
    ляя чащу, будто растягивал удовольствие.
    — Не лучше ли пить махсыму? — спросил Жамбот. — Вода есть вода!
    — Бесспорно, ты прав. Вода есть вода. Но в пустынях Африки нет ничего до-
    роже воды. Я никогда не пил еще такую чистую и вкусную, да-да, не удивляйся,
    такую вкусную воду и никак не могу напиться.
    — Почему же аллах избрал для зарождения ислама столь неудобные и скуд-
    ные земли? Что говорится на этот счет в большой мусульманской книге?
    — Скажу тебе откровенно, Шогечуков-сын, не успел я овладеть арабской
    грамотой. Да и зачем воину уметь читать самому, когда для этого есть муллы. Мне
    хотелось, правда, хотя бы из простого любопытства, оседлать эту грамоту и про-
    скакать по страницам Корана. Кстати, адыгские мелики всегда поощряли науку и
    сами отличались большой ученостью. Однако волнистые значки арабской вязи
    всегда казались мне одинаково неразличимыми, как ячейки одной кольчуги.
    — Ну, я тоже охотнее буду иметь дело с кольчугой, нежели с книгой, — доб-
    родушно рассмеялся Жамбот. — Даже с кольчугой неизвестного мне пока князя,
    который угнал половину моих лошадей.
    — Да, я об этом уже слышал от твоего табунщика, — сказал Тамби. — Мы
    грелись сегодня на рассвете у его костра. Всю ночь ехали, а ночь была сырая...
    Твой пши-кеу сказал, что ты убьешь его, если мы к тебе не заедем.
    — Правильно сказал, — кивнул Шогенуко. — Убил бы.
    — А теперь надо бы его наградить. И я это сделаю с твоего разрешения. Ведь
    нам пришлось долго скитаться, как одичавшим псам или волкам, и вдруг... встре-
    тить первого в Большой Кабардс человека с таким многозначительным именем —
    Ханух.
    — Имя волчье, это верно, — согласился Жамбот.
    — Но ты, видимо, забываешь, что «нух» — это взято из персидского и озна-
    чает «утешенье». «Ха» — «волк» по-кабардински. Вот и получается «волчье уте-
    шенье».
    — Хорошая шутка, — тихо рассмеялся Жамбот. — В честь этого стоит осу-
    шить еще по одной чаше.
    — Лучше я выпью воды, дорогой князь. Твоя махсыма — слишком опасный
    противник. От нее не защитит даже румский панцирь.
    — Румский? Никогда не видел, — вздохнул Жамбот.
    — Сейчас увидишь. — Мысроко встал, снял пояс и распахнул халат, закры-
    вавший его грудь до самого горла.
    Шогенуко с трудом удалось сохранить спокойствие, а Биберд поперхнулся и
    закашлялся.
    Торс Мысроко был словно закован в блестящую броню голубовато-
    серебристого цвета. На изящных выпуклых закруглениях панциря играли отбле-
    ски очажного пламени. У шейного и плечевых срезов искрились яркими звездами
    шляпки золотых заклепок. Левую сторону груди, как раз на уровне сердца, укра-
    шала золотая нашлепка в виде львиной морды со свирепо оскаленной пастью. Пе-
    реднюю и заднюю половинки панциря стягивали по бокам крепкие ремни с
    пряжками из чистого золота. Чуть повыше львиной морды была выгравирована
    арабской вязью какая-то надпись.
    Жамбот осторожно дотронулся до панциря. Сталь оказалась гладкой и хо-
    лодной. В ее почти зеркальной поверхности князь увидел отражение своих паль-
    цев.
    — Да, этот панцирь стоит... он стоит...
    — Он много стоит, — перебил Мысроко. — И особую» ценность ему придает
    вот эта священная надпись.
    — А что здесь написано?
    — Магическое заклинание, обращенное к аллаху и предохраняющее от лю-
    бого оружия. Точно я и сам не знаю. Я мог бы рассказать кое-что интересное об
    этой вещи, сделанной руками знаменитых румских оружейников из города Мила-
    на. Мог бы, только боюсь показаться излишне болтливым. И так твое хмельное
    питье, уважаемый князь, способно разнуздать язык у самого угрюмого молчуна.
    — Ах, Тамби, высокодостойный гость наш! Воин из воинов! Неужели я по-
    верю, что даже семь коашинов. крепчайшего напитка способны заставить тебя
    хоть на мгновение потерять ясность головы и твердость руки! — улыбка Жамбота
    была настолько широка и по-юношески искренна, что Мысроко не мог не улыб-
    нуться ему в ответ.
    — Хорошо, я поведаю тебе этот хабар.
    ХАБАР ВТОРОЙ,
    наводящий на мысль о том,
    что и к самому далекому порогу
    человек всегда найдет дорогу
    Еще несколько лет назад я вел довольно приятную и беззаботную жизнь ис-
    тинного джигита, поставленного командовать такими же сорвиголовами, каким
    был сам. Я распоряжался праздничными военными игрищами, обучал юнцов из
    благородных семей высокому искусству владения оружием. Часто приходилось
    отправляться в походы к самым крайним пределам нашего славного египетского
    государства, где в ожесточенных стычках мои отряды либо усмиряли бунтовавшие
    племена, либо наказывали коварных турок, которые хозяйничали в Сирии, а ино-
    гда и нагло грабили пограничные области Мысыра.
    Случалось дни и ночи проводить в седле, терпеть изнуряющий зной пусты-
    ни, пить вместо воды верблюжью кровь или вонючую жижу солончакового боло-
    та. Привычка адыга заботиться о коне и кинжале и забывать о съестных припасах,
    которые не мешало бы взять и дорогу, не покидала нас и в стране великого Нила.
    В богатом каирском доме моего отца, важного придворного сановника, все
    располагало к беспечному праздному кейфу. Отец рано умер, и мне достались в
    наследство и шкатулки, набитые драгоценностями, и золотая посуда, и роскош-
    ные ковры, которыми были устланы в доме плиты мраморного пола и увешаны
    стены, сложенные из белого известняка. В моем тенистом саду, отгороженном от
    пыльного зноя улиц стеной, росли цветы, мягко журчала вода большого фонтана,
    ветви деревьев сгибались под тяжестью плодов. Но я не мог провести и несколь-
    ких дней в праздном покое. Тоска и скука быстро выгоняли меня за ворота собст-
    венного дома, и я спешил к крепостным стенам, где всегда толпились воины, где
    слышались грубый смех и свист стрел, посылаемых в мишени, где пахло по вече-
    рам дымом смолистых факелов и лошадиным навозом.
    Эти стены всегда вызывали в моей памяти рассказы стариков о знаменитой
    башенной крепости султана Сирии и Египта великого Салаха ад-Дина, которого
    франги, румы, инглизы и другие неверные называли Саладином. В этой крепости
    помещалась адыгская часть войск Багдадского халифата, мечтавшего ссадить с
    египетского престола турка Хаджи бин-Шагбана, главу бахрийских мамлюков.
    Ведь в свое время Салах ад-Дин основал в Египте государство, а его брат, став сул-
    таном, купил или нанял тысячу бахрийских, что означает морских, мамлюков — в
    основном турок-сельджуков — и сделал из них крупных военачальников. Впослед-
    ствии мамлюки захватили власть и основали свою династию. Затем, в свою оче-
    редь, потерпели поражение около ста сорока лет назад и сельджуки. Однако на
    престоле воцарился не халиф из тогдашней династии аббасидов, а предводитель
    черкесского воинства Баркук, который стал именоваться меликом аз-Захиром,
    «Всеясным Монархом». А династия черкесов, просуществовавшая сто тридцать
    пять лет, получила от несведущих иноземцев наименование «башенных мамлю-
    ков». Название «мамлюки» к нам, адыго-кабардино-черкесам, не совсем подхо-
    дит. Ведь аббасиды пригласили нас с Кавказа (Эту версию мы оставим на совес-
    ти Мысроко (прим. Созерцателя)), а потом наше войско пополнялось за счет
    плененных турками и татарами кавказских адыгов, которых мы дорогой ценой
    выкупали из плена... Наверное, наш дорогой Шогенуко знает об этих событиях?
    Не больше того юноши, что стоит у дверей? Он так заслушался, что не замечает,
    как чья-то рука из-за порога тычет его в бок...
    Так вот. Теперь о панцире. Он принадлежал самому Салаху ад-Дину. Луче-
    зарный герой древности (с тех пор прошло более трех веков) получил этот пан-
    цирь от прославленного короля инглизов мелика Рика — Ричарда Львиное Сердце
    — при заключении перемирия, когда войска христианских рыцарей были на гра-
    ни полного разгрома. Благородные противники очень уважали друг друга и обме-
    нялись множеством ценных подарков. Из них не последнее место по ценности за-
    нимал и румский панцирь. Толкователи событий древности утверждают, что пан-
    цирь ковали в Милане специально для Ричарда, не зная, что ошибаются в разме-
    рах. Могучий торс повелителя инглизов оказался чересчур объемист, и Не сужде-
    но было чудесной, неслыханно прочной и легкой стали прикрывать грудь, в кото-
    рой билось «львиное сердце».
    Панцирь Саладина попал к бахрийским султанам, от них — к «башенным»
    черкесам. Последним надевал его мой всеясный родич мелик Каншао аль-Гури.
    Считается, что серебристая броня панциря — кстати, она не подвержена ржавчине
    — обладает волшебной силой и непроницаема для стрел, дротиков, лезвия топора
    или наконечника копья. И все-таки эта волшебная сила не спасла Каншао во вре-
    мя сражения с полчищами султана Селима. Правда, стрела угодила ему не в пан-
    цирь, а в горло, и наш мелик умер, захлебнувшись кровью.
    Войскам, изрядно поредевшим в бою, пришлось отступить.
    Мой дядя Туманбей, уже пожилой и слабый здоровьем человек, стал по-
    следним черкесским меликом Египта.
    Вскоре он вызвал меня для очень важного и секретного разговора.
    Беседовал он со мной не в тронном зале, а в своем .любимом «оружейном
    покое», где по стенным коврам было развешано столько великолепных луков и
    колчанов со стрелами, клинков в драгоценных ножнах, столько щитов и мушкето-
    нов, что их хватило бы для вооружения сотни всадников. В углу, на низком столи-
    ке черного дерева, занимал свое почетное место панцирь Саладина.
    Туманбей с усталым лицом полулежал на диване. Меня он заставил сесть на
    дамасскую кожаную подушку, туго набитую шерстью. Мелик приказал слугам и
    нескольким приближенным выйти из комнаты, и мы остались с ним наедине.
    — Мысроко, тебе я доверяю не меньше, чем своему старшему сыну, — тихим
    голосом начал Туманбей. — Как ты думаешь, выдержим ли мы новый натиск сул-
    тана, собирающего силы для решительного сражения?
    Вопрос оказался для меня неожиданным. Я ответил, что не думал о серьез-
    ных опасностях для нашего государства.
    — Вот и Каншао тоже не думал, — с горечью подхватил дядя. — Он, конечно,
    много заботился о стране.
    Строил каналы и дороги, возводил красивые мечети и ветряные мельницы,
    увлекался школами и библиотеками. Даже о паломниках подумал: вырыл новые
    колодцы на пути в Мекку. Но лучше бы он больше думал об укреплении нашей
    военной мощи. Сколько денег он расточил на поощрение поэтов и музыкантов! А
    ведь нашей армии не хватает запасных лошадей...
    Я согласился с тем, что нельзя сокращать конницу, И в самом деле: даже де-
    сяток самых лучших поэтов не заменит одной хорошей лошади.
    — Сейчас мы поговорим о другом, племянник, — монарх приподнял с по-
    душек свое грузное тело и повернул голову в сторону черного столика. — Тебе зна-
    ком этот панцирь. Почему он не спас Каншао? Знаю, знаю: стрела попала ему в
    горло. Но почему магические силы панциря не отвели эту стрелу в сторону? Не
    знаешь? А я догадываюсь. Аллах вразумил... Хотя мы давно приняли ислам, но
    никто из нашей семьи в последние годы не ходил в Мекку, чтобы помолиться в
    священном храме Каабы. Я хочу, чтобы это сделал ты, Мысроко. Под халатом у те-
    бя будет панцирь, которым ты дотронешься до небесного Черного камня. А затем
    попросишь кого-нибудь из важных мулл или шейха сделать на панцире надпись:
    аят из корана или воззвание к аллаху Айнану, Меджиду. Думаю, что из девяноста
    девяти имен аллаха самые подходящие в нашем случае как раз эти два: Айнан и
    Меджид — Истинный и Всемогущий.
    Мелик помолчал, сдвинул тюрбан набекрень, почесал потную плешь и про-
    должил:
    — Я бы сам совершил этот хадж, но мне теперь нельзя отлучаться из Каира.
    А главное, по дородности своего тела я, как и тот монарх с львиным сердцем, все
    равно не смог бы втиснуться в это стальное одеяние. Носить панцирь и стоять во
    главе нашего войска придется... моему Мысроко. Священная реликвия поможет
    тебе разбить турок. Ты — главная моя надежда.
    О столь высоком назначении я мог лишь только мечтать. Но мне недавно
    исполнилось всего тридцать шесть лет, и я не думал, что моя мечта осуществится
    так скоро.
    — Наш всеясный, да хранит его аллах, смутил мою душу, — сказал я после
    некоторого раздумья. — Ведь у него есть сын, а кроме того, найдется несколько
    воителей постарше и поопытнее меня.
    Туманбей досадливо махнул рукой:
    — В голове моего сына — одни кобылы — и четырехногие и двуногие. Мо-
    жет, у него и появится со временем государственная мудрость, но командовать
    войском он никогда не сможет. А эти твои старшие... почти все они погрязли в
    роскоши, развлечениях да в мелочном петушином соперничестве. Нет, решено! И
    я объявлю о своем решении, когда ты вернешься... Денег не забудь с собой взять.
    Сейчас позову казначея... А, обойдешься своими? Это хорошо. Ведь наша казна,
    сам знаешь... Побольше тогда возьми. Придется иметь дело со священниками.
    Они, конечно, святые люди, но на звон золота откликаются быстрее, чем на при-
    зыв муэдзина, да простит мне аллах! Ну, ладно, бери панцирь и иди. Устал я... От-
    правляйся сегодня же, после вечернего намаза...
    * * *
    Сборы не заняли много времени. Еще не успели сгуститься вечерние сумер-
    ки, как мы с Тузаром в сопровождении десяти хорошо вооруженных всадников
    уже скакали и ту сторону, в которую во время молитв обращались наши взоры.
    Ночь, день, еще одна ночь и один день, и плодородная долина мутного Ни-
    ла осталась позади. Теперь наш путь пролегал по пустынным местам, где могли
    встретиться лишь редкие стоянки кочевников-бедуинов да шайки степных пира-
    тов, состоящие из беглых рабов, дезертиров и прочего отребья всех цветов кожи;
    пестрота их одежд спорила с пестротой вероисповеданий. Однако мы не были
    трусливыми купцами или заурядными паломниками (кстати, последние и не но-
    сят с собой денег). Мои бесстрашные и прекрасно обученные витязи могли не бо-
    яться шайки презренных воров и грабителей, дa же если бы она состояла из сотни
    головорезов.
    Через несколько дневных переходов мы вышли к берегу Красного моря, уз-
    кой полосой вклинивающегося между берегами Африки и аравийской землей, ро-
    диной пророка. В течение последующих недель наша дорога то удалялась от мор-
    ского побережья, то вновь проходила по береговой кромке. Неприятно теплой со-
    леной водой мы иногда смывали с себя желтую дорожную пыль, но это ненадолго
    приносило облегчение. Вода в Красном море не то, что в Ахыне: она так сильно
    насыщена солью, что при высыхании оставляет на теле белесый налет, раздра-
    жающий кожу. Прибавьте сюда яростные лучи солнца — в начале весны почти та-
    кие же жгучие, как и летом, прибавьте сюда душный ветер хамсин, несущий в те-
    чение пятидесяти дней во время разлива Нила тучи мельчайшею песка и пыли из
    южных краев страны, и вы поймете, что значит путешествие по бесконечным про-
    сторам Египта. В редких скудных колодцах вода накапливается медленно, ее едва
    хватает, чтобы напоить лошадей. Слава аллаху, арабские кони мало потеют и хо-
    рошо переносят жажду.
    Мы торопились и потому позволяли себе отдых лишь между полуденным и
    вечерним намазом — в самое жаркое время суток. И еще наши лошади получали
    небольшую передышку перед рассветом.
    Из Каира мы выезжали в новолуние. И вот через день после рождения но-
    вого лунного ятагана наши кони без всяких понуканий вдруг ускорили свою
    прыть и к ночи примчали нас к воротам шумного и грязного караван-сарая.
    И ночью это заведение хитроумного и неопрятного араба, бессовестно оби-
    рающего путников, не успокаивалось, жило своей суматошной жизнью. Храпели,
    валяясь у костров, только стражники, призванные наводить ужас на пиратов пус-
    тыни. Купцы проверяли тюки с товарами, их слуги и охранники возились с мула-
    ми и верблюдами; матросы, занимающиеся перевозом путешественников в Джид-
    ду — на другой берег моря, играли, несмотря на религиозный запрет, в кости и
    громко бранились; вокруг булькающих котлов и шипящих жаровен крутились
    завшивевшие дервиши: их лица были отмечены печатью святости и благочестия.
    Верблюжий помет, отбросы пищи, зловонные помои, тучи надоедливых
    мух, едкий кизячий дым, крики людей, рев ишаков — и за все это надо еще и пла-
    тить звонкой монетой, если хочешь дать отдых лошади, съесть, наконец, кусок
    свежей козлятины и провести ночь под крышей. Без особого труда, но с помощью
    двойной платы, нам с Тузаром удалось попасть на единственное судно, стоявшее в
    это время в бухте. Хозяин — опытный мореход из Кувейта — соглашался взять на
    борт только двух лошадей, и я решил оставить свою свиту в караван-сарае — на
    этом берегу. Ведь от Джидды до Мекки — всего один переход для опытного наезд-
    ника: мы с Тузаром должны были скоро вернуться. Ведь и корабль пересекал уз-
    кое море не больше чем за два дня.
    В Джидде нам пришлось купить по паре кусков белого полотна, чтобы
    обернуть ими наши грешные тела, и продолжать путь к священной Мекке уже в
    ихраме — одежде паломника. Только у меня под ихрамом был панцирь Саладина,
    под панцирем — легкий кожаный иодкольчужник. Тузар прятал под своим по-
    крывалом увесистый мешочек с золотыми монетами и острый кинжал Паши
    обычные одежды и доспехи были увязаны и крепкие вьюки и приторочены к сед-
    лам.
    На следующий день, чуть только на востоке стало светлеть небо, копыта
    наших коней уже вздымали пыль кпд дорогой, ведущей к городу пророка Магоме-
    та.
    Еще издали завидели мы знаменитые меккские холмы, названия которых —
    Анаба, Хира, Тура, Сафа (трех остальных не помню) — были знакомы нам с детст-
    ва. Мы ускорили бег наших скакунов и к заходу солнца уже въезжали в ворота
    Мекки. Сотворив молитву и оставив коней на постоялом дворе, расположенном у
    южной пены юрода, мы отправились к центру, где чуть в стороне от торговых ря-
    дов возвышалось квадратное строение, все четыре стены которого были снаружи
    задрапированы черной тканью. Так вот он, священный храм Кааба!
    На небольшой площади перед входом в мечеть стоил разноголосый гомон:
    как полчища вшей над одеждой дервиша, здесь кишели толпы нищих, бормочу-
    щих молитвы; легионы крикливых мелких торговцев, продающих ячменные ле-
    пешки, шарики сушеного сыра, финики каленые орехи, всевозможные чудодейст-
    венные снадобья для лечения ран, желудочных болезней и слабоумия; водоносы,
    бьющие звонкими медными чашечками о пузатые бока тонкогорлых кувшинов;
    сборщики пожертвований, наделенные во славу аллаха особо тонкими и пронзи-
    тельными голосами. Пробившись сквозь толпу, я вошел в мечеть. Тузар остался на
    площади. Мы решили, что прирожденному воину не стоит связывать себя теми
    ограничениями и условностями, которые сан хаджи может наложить на его, Туза-
    ра, основное жизненное призвание. Со мной это проще, так как князь, даже
    имеющий духовный сан, в любых случаях остается в первую голову князем, а уже
    во вторую — хаджой.
    Внутри мечети было тихо и сумрачно. На полу, устланном коврами, стояли
    на коленях и отбивали поклоны правоверные ревнители ислама. У северной и
    восточной стен сидели муллы; перед ними на деревянных подставках лежали ог-
    ромные книги в черных переплетах. Устремив взоры в окрытые страницы, муллы
    беззвучно шевелили губами. Между святыми людьми как раз в северо-восточном
    углу храма, на уровне груди человека, в стену, сложенную из белых камней, был
    вделан Черный камень величиной с кабардинское седло. Именно этот камень,
    драгоценней которого не был бы и алмаз того же размера и тысячи таких же ал-
    мазов — пусть бы их даже хватило, чтобы только из них сложить стены мечети,
    именно этот камень аллах сбросил с неба, когда увидел, что для строительства
    храма не хватит одной гранитной глыбы.
    В центре Черного камня, гладкого, как сталь моего панциря, оказалось уг-
    лубление, получившееся, как я после узнал, от прикосновения множества губ. Не-
    земной восторг овладел мною, слезы готовы были пролиться из моих глаз, оза-
    ренных небесной благодатью. Сначала я прильнул к камню губами, а затем, чуть
    отогнув сверху полотно ихрама, дотронулся до камня панцирем. Тихий короткий
    звон стали прозвучал для меня райской музыкой. Ближний мулла встрепенулся и
    подозрительно покосился в мою сторону. Однако я уже отошел от камня и звенел
    теперь другим металлом. В окошечко портика для сбора пожертвований потекли с
    моей ладони золотые арабские диргемы и персидские туманы. (Десяток этих мо-
    нет я взял накануне у Тузара). Мулла зачарованными глазами проводил золото,
    вздохнул и вновь погрузился в священную черноту Корана.
    Главное дело было сделано. Оставалось встретиться с шейхом, принять от
    него напутствие, выслушать благочестивые наставления и советы. Не забыл я и о
    надписи, которая должна была украсить панцирь и умножить его чудесную силу.
    Высокостепенный служитель ислама весьма любезно принял меня в своем
    доме. (Этому приему содействовал, конечно, и крупный рубин в массивной золо-
    той оправе, посланный шейху через его слугу). Крепкий белобородый старец в ог-
    ромной чалме важно восседал на подушках, разбросанных по мягкому ковру. Его
    цепкие узловатые пальцы неторопливо перебирали зерна гранатовых четок, а ма-
    ленькие слезящиеся глазки бегали из стороны в сторону. Когда он узнал о цели
    моего прихода и увидел панцирь, его приветливое лицо слегка вытянулось, паль-
    цы стали перебирать четки с удвоенной скоростью, а глаза заслезились еще боль-
    ше.
    — Сын мой, — ласково сказал старик. — Теперь, когда ты приобщился к
    главной святыне мусульманства, не возникают ли в тебе мысли о суетности и ни-
    чтожество твоих мирских устремлений?
    — Отец, каждый из нас просто следует своему долгу, — ответил я. — А этот
    долг определяется нашим происхождением, а также интересами рода и племени,
    к которым мы принадлежим...
    — Все это правильно, — перебил меня шейх. — Но я имею в виду и другое.
    Пристало ли тебе, доблестному мусульманскому витязю, носить вместе с зеленым
    тюрбаном гяурские доспехи? Ведь панцирь твой выкован и, дамасскими оружей-
    никами? О чем кричит и на кого щерится эта мерзкая львиная морда? Не вызов
    ли это исламу, запрещающему делать изображения живых существ! Оставь пан-
    цирь здесь. Мы выставим его на всеобщее обозрение и каждый правоверный смо-
    жет (за небольшую, конечно, плату) бросить в презренную сталь камень или ко-
    мок помета во имя аллаха милостивого, милосердного и пророка его Магомета. А
    львиная морда пойдет на переплавку и пополнит тот небольшой запас золота, ко-
    торый нами предназначен для украшения мечетей.
    — Нет, благочестивый отец наш, — мягко возразил я ему. Панцирь этот дей-
    ствительно выкован и склепан не в Дамаске, а в Милане, но принадлежал он луче-
    зарному царю царей Салаху ад-Дину, от прикосновения рук которого с этой стали
    сошла вся гяурская мразь. Теперь панцирь принадлежит царственному дому
    Египта. А что касается украшения мечетей, то думаю, эти двадцать монет весят
    вдвое больше, чем золотая нашлепка в виде львиной морды, — я высыпал на ко-
    вер у ног шейха горку полновесных кружочков, среди которых были и арабские
    диргемы, и турецкие серафы, и флорентийские флорины и даже пара венециан-
    ских цехинов.
    На морщинистых щеках сановитого муллы выступил слабый румянец. Как
    бы случайно накрывая золото маленькой красной подушечкой, он сказал:
    — За эту плату я тебе сделаю священную надпись на клинке сабли или, если
    хочешь, на шлеме — тогда голова твоя станет непробиваемой. А панцирь все-таки
    оставь. А то как бы стих из корана, вместо того, чтобы укрепить сталь, не сделал се
    хрупкой, подобно яичной скорлупе.
    Шейх ошибался. Ведь он не знал того, что знал я. Он не знал, что от при-
    косновения к Черному камню панцирь не рассыпался, а я не был сожжен огнем,
    сошедшим с небес, и не был поглощен внезапно расступившейся землей. Значит,
    надпись, сделанная этим святым человеком, могла лишь усилить несокрушимость
    серебристого металла. И я снова запустил руку в свой похудевший кошелек.
    — Те деньги были моим бескорыстным пожертвованием во славу Мекки, а
    вот плата за надпись, — еще десятка полтора монет и кольцо с небольшим брил-
    лиантом легли рядом с красной подушечкой.
    То, что на европейском золоте были изображения живых существ — чекан-
    ные лики каких-то владык, шейха совсем не смущало (видимо, монеты нечестиво-
    го происхождения шли на переплавку).
    — Хорошо, упрямый посланец Каира, ты получишь надпись на панцире.
    Оружие неверных будет бессильно…
    — Любое, — перебил я. — Любое оружие, шейх! И при воззвании к аллаху
    напиши, пожалуйста, вот эти два имени: Айнан и Меджид — Истинный и Всемо-
    гущий.
    — Говоришь, против лю-бо-го оружия?.. — задумчиво протянул начавший
    удивлять меня князь церкви. — Это будет стоить дороже.
    Я вытряхнул все, что оставалось в кошельке. По ковру покатилось восемь
    монет. На каждую из них можно было купить десять овец или в течение десяти
    дней содержать десять всадников вместе с их лошадьми.
    — Два диргема и сераф я оставлю себе — больше у меня ничего нет, а эти
    три диргема и два цехина возьми, отец, за свой ученый труд, который не по силам
    моему разуму.
    — Ты не знаешь арабской грамоты? — почему-то оживился старик. — Ну
    ладно. Пусть будет по-твоему. Я тебе напишу...
    Он позвал слугу и велел ему привести с базара лучшего чеканщика со всеми
    его инструментами. Потом он взял кусок пергамента и калам (заостренная тро-
    стниковая палочка — инструмент для письма), подумал немного и быстро на-
    писал две строчки длиной с кинжальную рукоять.
    Чеканщику пришлись немало потрудиться, пока он сумел на твердой непо-
    датливой стали воспроизвести подпись, сделанную на пергаменте. Резцы то и дело
    тупились, их надо было часто затачивать. Наконец я взял панцирь и завернул его
    в кусок ткани.
    Скажи мне, высокостепепный, какие слова начертал ты своей благословен-
    ной рукой?
    — Слова, угодные аллаху, — ответил шейх, улыбаясь и вытирая рукавом сле-
    зу, выкатившуюся из левого глаза. — И это как раз те слова, которые хороши для
    надписи, а не для произнесения вслух. Ибо святость изречения так велика, что
    наши грешные уста рискуют ее осквернить.
    Обрадованный, хотя и слегка недоумевающий, я почтительно распрощался
    со старым мудрым муллой и с легким сердцем покинул его дом.
    Тузар ждал меня у ворот с оседланными конями. Дело близилось к вечеру, а
    утром мы уже хотели быть в Джидде.
    Мой верным боевой друг поинтересовался, сколько я заплатил за услуги
    шейха. Я сказал. А когда мы отъехали от Мекки на довольно большое расстояние и
    над пустыней стала сгущаться тьма, Тузар долго проклинал алчность священника
    и сетовал на мою расточительность и доверчивость. Видимо, он хорошо подсчи-
    тал, сколько лошадей и оружия можно приобрести на такие деньги. Остановив-
    шись воскачать dle 11.3
    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.
    КОММЕНТАРИИ (1)
    Radomel 5 марта 2013 11:55
    Не так давно писал об этом в своём блоге. Думаю, это решение правильное, полностью поддерживаю.
              1