admin
Опубликовано: 14:13, 27 август 2013
Религия

Язычечкая вера убыхов и шапсугов

Домусульманские верования убыхов нам очень плохо известны. Мы знаем лишь обрывки магических запретов и действий и несколько сообщений о бытовавших в сознании народа божествах. Когда в походе какой-либо воин тайком от других съедал свой запас продовольствия, это считалось предзнаменованием военной неудачи.
Язычечкая вера убыхов и шапсугов
Язычечкая вера убыхов и шапсугов
Домусульманские верования убыхов нам очень плохо известны. Мы знаем лишь обрывки магических запретов и действий и несколько сообщений о бытовавших в сознании народа божествах.
Когда в походе какой-либо воин тайком от других съедал свой запас продовольствия, это считалось предзнаменованием военной неудачи. По возвращении с удачного набега, прежде чем приступить к дележу добычи, один из старых воинов громко читал импровизированную благодарственную молитву вроде следующей: «Боже великий! Благодарим тебя за дарованную нам победу и за хорошую добычу, и вперед просим твоего покровительства» и пр. Когда нужно было сообщить кому-либо, что его родственник взят в плен или погиб в походе, то не полагалось произносить слово «убит» или «пленен». Вместо этого один из воинов, приблизившись к соответствующему дому, становился на высоком месте и, вызвав кого-либо из дома, спрашивал «Вернулся ли такой-то?». Эти слова не требовали ответа, а были лишь формой сообщения о гибели или пленении [66]. У постели раненых или больных с переломами костей обычно устраивались танцы и пение [13, s. 388-389], которые своим шумом и произносимыми магическими терминами и формулами должны были отогнать злых духов, по мнению убыхов, мучивших больного. Покойников своих убыхи хоронили неглубоко в земле и на могилах накладывали камни [115, № 12, с. 346] (как и в других районах горного Кавказа). Но нам известны факты XVII в., которые говорят о наличии в свое время погребений на деревьях. Гроб с покойником помещался наверху высокого дерева, причем в гробу над лицом оставлялось отверстие для того, чтобы, как говорили жители, покойник мог видеть небо [22, с. 18]. Похороны на деревьях в начале нашей эры были широко распространены по всему Западному Кавказу.
Помещение покойника на дереве может быть объяснено тем, что сами деревья считались священными. Культ дерева известен у многих народов Кавказа; он же существовал и у убыхов. Когда царские войска в 1839 г. высаживали десант в устье р. Шахе, то убыхи оказали упорное сопротивление не только потому, что этот десант был одним из шагов к уничтожению убыхской независимости, но еще и потому, что на месте высадки находился священный лес. Когда царские корабли прибыли к берегу, им представилась такая картина: горцы стояли на коленях перед вековечными деревьями и молились. И любопытно, что в этом молении участвовали муллы. Другое такое место со священными деревьями находилось на горе у устья р. Сочи, которое было зарисовано Дж. Беллем и воспроизводится у нас на рис. 6. У дерева, по словам Дж. Белля, были могилы, а на одном из дубов висел железный крест и различные жертвенные вещицы, разрушающиеся от времени. Судя по рисунку, к кресту прикреплены железные крючья, служившие, по всей вероятности, для подвешивания приношений (возможно, и мяса). В 1838 г., когда Дж. Белль осматривал священное место, уже никто не приносил жертв, но еще незадолго перед этим их приносили. Почитание священного места и крестов еще было значительно распространено, и, в частности, их очень чтил Али-Ахмет Аблагуо [13, s. 395, 424].
В среде убыхов когда-то в старину существовал культ змееборца Магу, известный соседним шапсугам, а также на самом юге Закавказья, и (в форме солнечного божества) ингушам [86, с. 134]. О существовании этого культа в среде убыхов говорит легенда, которую читатель найдет ниже. Здесь же следует лишь заметить, что Магу считался предком одной из фамилий (кажется, Чизе-Могуа или, быть может, правильнее — Чизе- Маго?); кроме того, интересно, что местом пережиточного культа Магу являлось устье р. Шахе, к которому был приурочен и культ скотоводческого божества — Ахын.
Хотя рыболовство в XIX в. и не играло в хозяйстве убыхов (да и их соседей) почти никакой роли, но культ рыболовного божества моря бесспорно существовал пережиточно. В более ранние века рыбная ловля, очевидно, занимала более видное место в хозяйстве Западного Кавказа. Черкесы верили в существование большой рыбы Кордеш (Къуэрдэш), или Кодеш (Къуэдэш), которая будто бы удерживает море в своих берегах. Кодешу молились перед отправлением на рыбную ловлю. Местами поклонения этому божеству служили отдельные мысы, которые на картах обычно назывались Кодос, Кодош, Кодес и пр. У шапсугского селения Малое Псеушхо (по-шапсугски — Псеушхуэ, т.е. «место приношения Кодешу») также, очевидно, было святилищем этого божества. Так как и некоторые убыхо-асадзуаские мысы имели то же название, мы склонны видеть в этом факте свидетельство о распространении этого культа и среди убыхов. Мы особенно обращаем внимание на свидетельство патриарха Паисия, который посетил в 1658 г. один из джикских Контози (т.е. Кодеш). Джихами в его времена могли называть специально убыхов (об этом см. ниже). Паисий нашел на мысу Кодеш высокий четырехгранный каменный столб с каменным же верхом (головой?). У этого столба находились бронзовое изображение Георгия Победоносца, а также рога животных, якоря и другие вещи. Уносить из этого священнного места нельзя было ничего, так как, по представлениям местных жителей, за это божество покарает виновного смертью [133, кн. 1, с. 12—15]. Имея в сообщении Паисия священное место на мысе Кодеш, священный каменный столб на Кодеше и в числе приношений столбу — якоря, мы можем утверждать, что перед нами бесспорно культовое место поклонения рыболовно-морскому божеству Кодешу. Кроме того, наличие каменного столба в этом месте позволяет нам сделать предположение: не является ли столб изображением рыбы или дракона? Иначе говоря — не есть ли он то же самое, что и южно-кавказские вишапы? Но это только вопрос.
Охота имела своего покровителя Мезытха (Мэзытхьэ), имя которого расшифровывается из черкесского языка — «бог леса». Под этим названием известен покровитель охоты убыхов, черкесов и абхазов [45, т. IV,
в. I, с. 99; 102, IV, в. I, с. 135]. По словам А. Дирра, убыхи считали покровителем охотников божество Тлепш (о нем ниже), но в то же время знали и Мезытха, которому поручено стеречь дичь и назначать по собственному выбору для охотника жертву [48, с. 495].
Кажется, распространены были верования и обряды, связанные со скотоводством. Существовал обычай, по которому всадник, проезжая мимо стада, если он не хотел обидеть хозяев стада, должен был медленно проехать и, кроме того, произнести: «Да множится стадо» [13, s. 430]. У соседних черкесов божеством-покровителем скотоводства считали Ахына. Центральным местом культа Ахына была священная роща на границе между черкесами и убыхами, в долине р. Шахе. Бесспорно, культ этого божества был общим у черкесов и убыхов. В одном убыхском предании, записанном Ж. Дюмезилем, Ахын (Ахын) изображается могучим и ловким скотоводом, перепрыгивающим с горы на гору, опираясь на свою палку. По этому преданию, Ахын — прародитель убыхов. Фигурирующие в предании служанки Ахына — Джебжин и Гвагун (Джэбжын и Хъвагъун) [59, p. 154-161], по всей вероятности, также персонажи пантеона божеств. Мы не имеем этих имен в системе божеств черкесов и абхазов.
Кроме того, убыхи верили в существование божества — покровителя кузнечного ремесла, которого они, по словам А. Дирра, именовали черкесским термином Тлепш (Тлъэпщ, у черкесов же собственно Тлъэп- щыжь). Его представляли убыхи хорошим кузнецом и хорошим охотником [48, с. 495].
Туземным названием аллаха был термин (wobyo). Во времена дому- сульманские под этим могло выступать какое-либо местное божество. Характерно, как справедливо заключает акад. Н.Я. Марр, что убыхский (wobyo) легко увязать со сванским богом (wob), мегрельским названием пятницы (wobi шqа ) и даже абхазским богом-подателем дождя, богом грозы аГэ [102, с. 129].
Все то немногое, что мы знаем о древних убыхских культах, не дает нам права выделять верования этого народа из старых религиозных воззрений соседних абхазов и черкесов. Причем названия божеств в большинстве случаев были те же, что и у черкесов.
Но кроме старых туземных культов имелись у убыхов некоторые явно христианские наслоения. Эти христианизмы составляли лишь минимальную долю в системе верований. Дж. Белль несколько раз упоминает о крестах, которые он встретил в Убыхии. Одни из них стояли на земле (очевидно, каменные), другие подвешивались к дереву (как изображено на рис. 6 — это железные) и третьи — золотые, кажется, были носимы. Когда в 1838 г. некоторые из убыхов подняли вопрос об удалении трех крестов на Сочи (двух висевших на дереве и одного наземного), то из-за этого произошел горячий спор среди населения. Причем на стороне отстаивавших неприкосновенность крестов был и «подозреваемый в язычестве» местный ахы Али-Ахмет Аблагуо, названный в книге Ф.Ф. Тор- нау «ревностным мусульманином». Вмешательство Аблагуо спасло кресты от разрушения [13, s. 395—396, 424].
Народное искусство убыхов было представлено, главным образом, фольклором, музыкой, танцами, джитовкой, расшиванием материи и кожи галуном, нитками и кожей. К искусству же следует отнести и красноречие. Но сведений об этих видах искусства почти не сохранилось.
Так, из области фольклора до нас не дошло ни одной песни, хотя указания на их существование в литературе имеются [160, с. 14]. Сказки, легенды, предания записаны были от убыхов Турции уже в наше время, и мы имеем все основания предполагать, что под убыхским фольклором преподнесены А. Дирром и Ж. Дюмезилем общий фольклор черкесов, убыхов, абхазов и других горцев, живущих в современной Турции. Из старых убыхских легенд, записанных еще до выселения в Турцию в 1864 г., нам известны лишь три. Одна из них приведена в книге Дж. Белля и рассказывает о запретном кладе, который находится под стенами старинных руин на Сукукхе. Кто бы ни пытался разрывать клад, всегда не мог довести это до конца, так как выползали какие-то страшные змеи, слышались таинственные звуки, появлялись различные ужасы и пр., которые пугали роющего, и он вынужден бывал отказаться от своего предприятия [13, s. 370]. Другая легенда приведена также у Дж. Белля. Он говорит: «Мне рассказывали о морском чудовище, которое выходило из моря и было убито предком благородной фамилии Магу в Субе- ше, в награду за что на вечные времена были предоставлены торговые пошлины с этого укрепления, а также с двух последних. Существует два традиционных рассказа об этом происшествии. Согласно одному, этот Магу поволок горячего молодого быка под дуб, который (т.е. дуб) еще долго в воспоминание этого геройского поступка считался священным и пень которого недавно еще был сожжен; в то время, как это чудовище боролось с быком. Магу вскочил на него (т.е. на чудовище) и блестящей своей шашкой разрубил его на куски. Описания чудовища теперь уже не существует» [13, s. 651]. Сопоставляя этот рассказ с шапсугскими вариантами, мы имеем в «чудовище» образ дракона или змея. Третья легенда приведена в записках П. Невского. Она интересна тем, что является своеобразным убыхским вариантом сказаний о Прометее. Позволим себе привести ее в том виде, в каком ее воспринял П. Невский: «На одной горе есть провал (пещера?), ведущий в недра горы, в волшебный чертог — из золота, бирюзы и камней драгоценных; где на роскошном ложе покоится прелестная окаменелая дева; а посредине пылает костер, на котором жарится злой дух, терзаемый страстью, осужденный пророком на вечные мучения за обольщение и похищение с небес одной из его гурий. Сладострастный черт издавал по временам страшные жалобные стоны, потрясавшие скалы. В горах являлись иногда любопытные джигиты, желавшие поглядеть на спящую красавицу, взбирались на гору, подходили к кратеру и, как только осмеливались заглянуть в мрачную бездну, тотчас же обращались в камень. Когда наши жены узнали свойства этой страшной горы, то разными женскими уловками старались посылать туда своих простаков-мужей, чтобы на свободе погулять с любовниками Чего не сделает нечистая сила, называемая женщиной!» [109, № 100]. В этой легенде, по-нашему, сочеталось два мотива: красавица, которую стережет сверхъестественное существо (дракон, у нас — черт), и мотив Прометея. Из записанных А. Дирром и Ж. Дюмезилем преданий мы лишь некоторые можем отнести бесспорно к убыхским. В этот разряд попадает легенда о происхождении убыхов, которую мы приводим в главе древнейших сведений.
Танцы, по А. Фонвиллю, сопровождались аккомпаниментом песни, исполняемой присутствующими. Такт танца поддерживался, как и везде на Кавказе, коллективным хлопаньем в ладоши. О напевах автор говорит лишь, что они «довольно монотонны» и «весьма оригинальны». Вот и все наши сведения об убыхской музыке! «Танцовщицы, — говорит А. Фонвилль, — держа в каждой руке по фуляру, с необыкновенной грацией махали платками, изгибаясь всем станом в такт напева Все достоинство танцев девушек заключалось в том, что они выказывали при этом всю прелесть их форм и необыкновенную гибкость их стройных талий» [160, с. 14].
Кроме таких, чисто женских, существовали танцы коллективные, совместные с мужчинами. Все брались за руки и вытягивались в одну длинную линию, «затем, попрыгивая и подпевая в такт, они начинали выделывать самые эксцентричные кубреты» [160, с. 15].
Большим почетом пользовались джигитовки [160, с. 15; 143, ч. II, с. 51], приобретшие на Кавказе характер искусства.
Расшивание галуном, нитками, материей или кожей производилось женщинами. Это было прикладное искусство. Главным образом оно применялось к праздничной одежде и обуви мужчин и девушек [160, с. 14]. Характер орнамента нам не известен.
Народные собрания свободных общинников вырабатывали искусных ораторов, пользовавшихся широкой популярностью. Очень характерно, что исследователи подчеркивают особенное развитие ораторских способностей у племен черноморского побережья. Для развития этих способностей почвой были народные собрания не знавших княжеской власти племен.
Ctrl
Enter
Заметили ошЫбку
Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Обсудить (0)